Помоги сайту
руб.

"СМОГ. Столкновение идеологий" (материалы к лекции)


Часть I

СМОГ - литературное объединение молодых поэтов, созданное в начале 1965 года. Вернее - провозгласившее себя в начале 1965 года, а созревшее ещё в 1964-м. Это была одна из первых в СССР и самая известная из творческих групп, отказавшаяся подчиняться контролю государственных и партийных инстанций. Такая независимая позиция всячески манифестировалась СМОГистами, причём намеренно скандально (по примеру футуристов). Вот один из манифестов СМОГа:

«МЫ СМОГ!
МЫ!
Наконец нам удалось заговорить о себе в полный голос, не боясь за свои голосовые связки.
МЫ!
Вот уже восемь месяцев вся Россия смотрит на нас, ждет от нас...
Чего она ждет?
Что можем сказать ей мы, несколько десятков молодых людей, объединенных в Самое Молодое Общество Гениев - СМОГ?
Что?
Много. И мало. Всё и ничего.
Мы можем выплеснуть душу в жирные физиономии «советских писателей». Но зачем? Что они поймут?
Наша душа нужна народу, нашему великому и необычайному русскому народу. А душа болит. Трудно больной ей биться в стенах камеры тела. Выпустить ее пора.
Пора, мой друг, пора!
МЫ!
Нас мало и очень много. Но мы - это новый росток грядущего, взошедший на благодатной почве.
Мы, поэты и художники, писатели и скульпторы, возрождаем и продолжаем традиции нашего бессмертного искусства. Рублев и Баян, Радищев и Достоевский, Цветаева и Пастернак, Бердяев и Тарсис влились в наши жилы, как свежая кровь, как живая вода.
И мы не посрамим наших учителей, докажем, что мы достойны их. Сейчас мы отчаянно боремся против всех: от комсомола до обывателей, от чекистов до мещан, от бездарности до невежества - все против нас.
Но наш народ за нас, с нами!
Мы обращаемся к свободному миру, не раз показавшему свое подлинное лицо по отношению к русскому искусству: помогите нам, не дайте задавить грубым сапогом молодые побеги.
Помните, что в России есть мы.
Россия, XX век».

Организаторы СМОГа - поэты Леонид Губанов, Юрий Кублановский, Владимир Алейников, Аркадий Пахомов. Сама группа была очень большая. В СМОГ также входили писатели: знаменитый Саша Соколов (во второй половине 60-х публиковавший свои стихи в самиздатовском журнале «Авангард», под псевдонимом), Владимир Батшев; переводчик Борис Дубин (ныне руководитель отдела социально-политических исследований «Левада-центра»), поэты Вадим Делоне, Татьяна Реброва, Александр Величанский, бард Владимир Бережков, публицист и правозащитник Юлия Вишневская и другие, - всего несколько десятков человек. По некоторым сведениям - до 80. Все совсем юные. Юлии Вишневской, например, на момент создания СМОГа было всего 15 лет.

Саша Соколов о СМОГе: «Я увидел у памятника группу ребят. И они читали стихи. Стихи! Я тоже подошёл и прочитал, и тут же отошёл в сторону. Но тут меня кто-то догоняет, трогает за рукав и произносит: его зовут Володя Батшев, создана поэтическая организация, общество, будут писать манифест, придут художники, писатели, не хочу ли я участвовать? Я понял, что начался большой праздник. Карнавал! Я сказал: ну, конечно! я приду! обязательно!.. На следующий день я пришёл в квартиру к Губанову. Там кишело… Стоял крик. Ликование. Я вообще такого никогда не видел. Была атмосфера большой жизненной удачи - люди почувствовали свободу».

Примечательно: СМОГисты имели членские билеты. Этим подчёркивалось, что они - самая настоящая организация.

Теперь аббревиатура СМОГ расшифровывается обычно как «Самое Молодое Общество Гениев». По свидетельству Юрия Кублановского первоначально СМОГ был аббревиатурой от слов «Смелость, Мысль, Образ, Глубина», а остальные значения появились позже. Вписывались в название и творческие девизы. К примеру - «Сжатый Миг, Отражённый Гиперболой».

Значение СМОГа в отечественной культуре оценивается неоднозначно. Существуют диаметрально противоположные точки зрения.

Николай Климонтович: «Чтобы дать понятие о, так сказать, «эстетических принципах» СМОГа, достаточно нарисовать такую картинку: на поэтическом вечере в МГУ пятнадцатилетняя адепт общества Юля Вишневская, чуть не в школьной форме, декламировала стих «Письмо Андре Жиду», заканчивавшееся приблизительно так: «Вы самый обыкновенный педераст». Здесь более всего забавно, что содержание стиха полностью соответствовало официальной установке… и если б не фразеология, его вполне можно было бы печатать в «Пионерской правде»".

Лев Алабин, критик: «Тут Климонтович ошибается. Стихи «смогов» были не просто дерзкими, а призывали к мятежу, бунту. В том-то и дело, что эти стихи нельзя было ухватить за хвост. Нельзя было предъявить автору «антисоветчину», хотя антисоветчина сочилась из всех пор этой молодой поэзии. В этом суть смогизма».

Далее он приводит такое стихотворение Батшева:

Разрушился Олимп
И охромел Пегас.
Послушай, Натали,
Твой камелёк погас.
Над кладбищем калек
Кресты подняли бунт -
Мятежное каре
Решит твою судьбу.
А что тебе - они?
Зачем тебе - мятеж?

«…Посвящено оно Н. Н. Гончаровой, - продолжает Алабин, - но не той, которой Губанов писал: «За вашу грудь убили Пушкина, сидела б, баба, ты на якоре», а девушке, близкой к кругу смогистов и полной тёзке пушкинской Гончаровой. По отзывам, она тоже была писаной красавицей. Это обстоятельство и горячило молодую кровь новым декабристам, которые шли, построившись в каре, от памятника Маяковскому в ЦДЛ, брать власть. Возводить новые Олимпы и Парнасы вместо разрушенных и подковывать «охромевшего Пегаса». Шли в каре с плакатами в руках: «Лишим соцреализм девственности», «Русь, ты вся поцелуй на морозе!», «Будем ходить босыми и горячими!».

А вот что говорит о СМОГе один из его основателей.

Юрий Кублановский (в интервью): «Это не было объединением на какой-то эстетической платформе: нам было всего по 17-18 лет, и мы в ту пору не могли ещё ставить перед собой сколько-нибудь самостоятельных и серьёзных эстетических задач. Скорее, это было объединение по «дружеству», мы были поколением, сменившим поэтов «оттепели». Это было время, когда отстранили доставшего всех Хрущёва, открывалась новая полоса советской истории. СМОГ стал для меня школой нонконформизма. Мы отказались от публикаций в советских журналах и издательствах, считая советскую литературную машину частью пропагандистского тоталитарного аппарата. Мы сразу стали ориентироваться на «самиздат» и создавали свою «параллельную» литературу. СМОГ довольно быстро распался, я не склонен к переоценке его значения. Но мы сохранили между собой дружеские отношения, чувство локтя и, главное, уверенность в том, что и в советской системе литератору возможно существовать самостоятельно, без государственных костылей. В ту пору у меня сложилась внутренняя если не эстетическая, то, по крайней мере, культурно-идеологическая платформа (здесь и далее выделения жирным курсивом мои, - С. Н.)».

Теоретическую базу подводит под СМОГистов Слава Лён, который причислял себя и к этой поэтической группе: «Я бы привел пример трех различных школ стиха Бронзового века: квалитистов - смогистов - конкретистов. Про которые - в силу многодесятилетнего личного участия в их «строительстве» - могу рассказать все: от творческой истории и теории этих школ - до стилистической характеристики текстов стиха, от личностных отношений между поэтами школы - до стратегии поведения школы в литературном процессе… Но главной характеристикой любой школы стиха служит всегда - стилистическая основа. Хотя ныне эстетика уверенно перешла от моностилистического подхода к истории искусства к полисредствиальному, включающему - помимо стилистики, учет языка, метода, семиотики, операциональной системы, интертекста, вкуса, степени рефлектируемости и другие мыследеятельностные средства работы художника, - стилистическая составляющая сути школы стиха остается важнейшей. И здесь тоже резко различаются школы стиха Бронзового века: наряду с бытованием «моностилистических школ», существуют и «школы-конгломераты».

К первому типу относятся школы стилистического единства: квалитизма, разрабатывающая новый стиль алогистического стиха, «Конкрет» со своим концептуальным стихом и «Московское время», работающая в традиционном стихе.

Ко второму типу относится СМОГ, в рамках «конгломерата» которого явно выделяются три разных стилистики: квалитизма (Лён, Губанов, ранний Алейников), традиционная (Кублановский, Сергиенко, поздний Алейников) и «лаконичный стиль» Величанского. Над иерархическим уровнем стиховой системы - стимы - конкретной школы существует стима меташколы. В Бронзовом веке таких меташкол всего четыре: стима традиционного стиха - стима квалитизма - стима концепта - стима верлибра (Бурич настаивал на имени - «русский свободный стих»).

Эти четыре цитаты, на мой взгляд, красноречиво свидетельствуют о том, что мимо такого явления как СМОГ, как к нему ни относись, в русской культуре пройти нельзя. В своей лекции я постараюсь быть объективным. А в рамках заданной концепции - речь идёт о процессе размывания публичного приватным, который начался примерно в середине прошлого века, - я намерен показать, что противостояние СМОГа - как группы - господствующей системе было в большей мере именно идеологическим, нежели эстетическим.

Бегло, учитывая просто необъятное количество материала, ознакомимся с персоналиями. Возьмём авторов наиболее значительных.
 

Леонид ГубановЛеонид Георгиевич Губанов (1946 - 1983). Лидер СМОГа, инициатор его создания.

Писать стихи начал будучи ещё школьником, печатался в “Пионерской правде”. Тогда же увлекся футуризмом и создал неофутуристический журнал “Бом”. На него обратили внимание известные поэты. В 1964 году Евгений Евтушенко помог напечатать отрывок из поэмы Губанова в журнале “Юность” (это была последняя прижизненная публикация Губанова в советской прессе).

В начале 1965 года устроил на своей квартире “штаб” СМОГа. Первый поэтический вечер объединения состоялся 19.02.1965 в одной из московских районных библиотек.

Весной 1965 стихи Губанова были опубликованы в трех самиздатских поэтических альманахах: “Авангард” (“Журнал авангарда левого искусства” - под редакцией самого Губанова), “Чу!” и “Сфинксы”.

Всегда декларировал свое отвращение к митингам и коллективным массовым действиям, воспринимался друзьями как “камерный” поэт. Тем не менее именно по его предложению СМОГ 14.04.1965 провел знаменитую демонстрацию в защиту “левого искусства”, а 5.12.1965 Губанов принял участие в “митинге гласности” на Пушкинской площади (возможно, потому, что одним из требований было освободить двух смогистов, задержанных за участие в подготовке митинга).

Вскоре ненадолго был госпитализирован в психиатрическую больницу общего типа.

Общеобразовательную школу оставил после девятого класса, учился недолго в вечерней художественной школе, не закончил ее. На жизнь зарабатывал неквалифицированным трудом (был пожарным, фотолаборантом, почтальоном, грузчиком).

Умер, как и предсказал в своей поэме “Полина”, в возрасте тридцати семи лет.

Михаил Красавин о Губанове: «…Пожалуй, самый очевидный антипод Бродского, он противопоставил его стоицизму почти что мазохистский эмоциональный выплеск, заведомую уязвимость, невозможность отгородиться от реальности ни созерцанием, ни иронией. Его тексты, что называется, цепляют, и небеспричинно. Балансировка на традиционно-авангардной границе позволяет их новизне, не сваливаясь в кич, не эпатируя, ощущаться подспудно, более сердцем, чем разумом».

Генрих Сапгир о Губанове: «В середине 60-х в нашей компании - и на Абельмановской, где Холин снимал полуподвал, и на Бауманской, где я тогда жил в комнате на четвертом этаже с балконом - на Елоховскую церковь, - появились странные сильно пьющие мальчики-поэты: Леня Губанов, Володя Алейников, Юра Кублановский и с ними еще полтора десятка мальчиков и девочек, всех не упомнишь. Хотя среди тех, кого я не помню, был и Саша Соколов, впоследствии замечательный писатель.

Главным, вожаком был Леня Губанов - поэт с совершенно ясными голубыми с сумасшедшинкой глазами и челочкой под блатного. Стихи были яркие, выразительные с очень смелыми образами, что называется имажистские. Тема в основном: я и Россия или: я, любовь и Россия. Губанов кочевал из одной мастерской и кухни в другую мастерскую и кухню, по ранним московским салонам и всюду читал свои стихи с огромным успехом.

Новое литературное течение уже просматривалось, но имени не имело. Надо было его срочно придумать. Помню, сидели мы у Алены Басиловой, которая стала потом женой Губанова, и придумывали название новому течению. Придумал сам Губанов: СМОГ. Самое Молодое Общество Гениев, Сила, Мысль, Образ, Глубина, и еще здесь присутствовал смог, поднимающийся с Садового Кольца нам в окна. Нормальное название - для любого литературного течения подойдет.

Мне нравились эти поэты, что не прошло для меня даром и имело последствия. Вместе с Володей Батшевым Губанов организовал первую демонстрацию под окнами Союза писателей СССР. Ребята торжественно пронесли плакаты с сатирическими надписями. В туалет Дома литераторов забросили кусок негашеной извести. В общем, разразился скандал. А на меня в Союз писателей был подан донос, где в числе других моих прегрешений (вроде «не наш человек») сообщалось, что я - не кто иной, как «фюрер смогизма». Как будто это такое еретическое учение «смогизм». Естественно, меня исключили из Союза писателей (а приняли буквально накануне).

Леонида Губанова не печатали. Не печатали, несмотря на то, что стихи его нравились Евтушенко и другим маститым поэтам. Среди всего этого мелькания и кружения он был, как понимаю, совершенно одинок. И в 37 лет, как и предсказал себе в стихах - «рамка 37 на 37», - погиб. Нет, не умер - погиб».

Владимир Алейников о Губанове: “Губанов начал рано и блистательно. Большой талант его был очевиден для всех. Стихи его прекрасно воспринимались с голоса. А читал он охотно, много, везде. В течение года литературная Москва была им покорена. Можно сказать, это русский вариант Рембо”.

Эдуард Лимонов о Губанове (в книге «Мёртвых», после описания своих драк с ним в бесшабашной молодости): «…А Губанов вон как закончил: разложившийся в августовской жаре труп, мухи... 37 лет от роду, как полагается по русской традиции гению. Всё на месте. Стихи вот только бессмысленные».

Такие вот разные мнения. Но послушаем великолепные, на мой взгляд, тексты.

Художник

Холст 37 на 37.
Такого же размера рамка.
Мы умираем не от рака
И не от старости совсем.
Когда изжогой мучит дело,
Нас тянут краски теплой плотью.
Уходим в ночь от жен и денег.
На полнолуние полотен.

Да, мазать мир! Да, кровью вен!
Забыв болезни, сны, обеты!
И умирать из века в век
На голубых руках мольберта.

Этот текст полностью цитируется Губановым в отрывке из поэмы «Полина», уже озвученном на первой нашей лекции.

Стихотворение о брошенной поэме

                                 Алёне Басиловой

Эта женщина не дописана,
Эта женщина не долатана,
Этой женщине не до бисера,
А до губ моих - Ада адова.

Этой женщине - только месяцы,
Да и то совсем непорочные.
Пусть слова ее не ременятся,
Не скрипят зубами молочными.

Вот сидит она, непричастная,
Непричесанная, ей без надобности,
И рука ее не при часиках,
И лицо ее не при радости.

Как ей хмурится, как ей горбится,
Непрочитанной, обездоленной.
Вся душа ее в белой горнице,
Ну а горница недостроена.

Вот и все дела, мама-вишенка,
Вот такие вот, непригожие.
Почему она - просто лишенка,
Ни гостиная, ни прихожая?

Что мне делать с ней, отлюбившему,
Отходившему к бабам легкого?
Подарить на грудь бусы лишние,
Навести румян неба летного?

Ничего-то в ней не раскается,
Ничего-то в ней не разбудится.
Отвернет лицо, сгонит пальцы,
Незнакомо-страшно напудрится.

Я приеду к ней как-то пьяненьким,
завалюсь во двор, стану окна бить,
А в моем пальто кулек пряников,
А потом еще - что жевать и пить.

Выходи, скажу, девка подлая,
Говорить хочу все, что на сердце.
А она в ответ: "Ты не подлинный,
А ты вали к другой, а то хватится!"

И опять закат свитера черного,
И опять рассвет мира нового.
Синий снег да снег, только в чем-то мы
Виноваты все, невиновные.

Я иду домой, словно в озере,
Карасем иду из мошны.
Сколько женщин мы к черту бросили -
Скольким сами мы не нужны!

Эта женщина с кожей тоненькой,
Этой женщине из изгнания
Будет гроб стоять в пятом томике
Неизвестного мне издания.

Я иду домой, не юлю,
Пять легавых я наколол.
Мир обидели, как юлу, -
Завели, забыв на кого.

11 ноября 1964

Осень
(масло)

Здравствуй, осень, - нотный гроб,
Желтый дом моей печали.
Умер я - иди свечами.
Здравствуй, осень, - новый грот.

Если гвозди есть у баб,
Пусть забьют, авось осилят.
Перестать ронять губам
То, что в вербах износили.

Этот вечер мне не брат,
Если даже в дом не принял.
Этот вечер мне не брать
За узду седого ливня.

Переставшие пленять
Перестраивают горе...
Дайте синего коня
На оранжевое поле!

Дайте небо головы
В изразцовые коленца,
Дайте капельку повыть
Молодой осине сердца!

Умер я, сентябрь мой,
Ты возьми меня в обложку.
Под восторженной землей
Пусть горит мое окошко.

1964

По метафоричности поэтических высказываний Леонид Губанов, по-моему, вполне мог бы конкурировать с Андреем Вознесенским. Вот только за этим «бы» можно увидеть нечто гораздо более существенное, нежели просто вздох о судьбе-злодейке. Дело в том, что, как считает уже упомянутый писатель Николай Климонтович, эстетически поэзия Губанова и раннего Вознесенского суть одно и то же. Однако, опять-таки, насколько прав Климонтович? Ведь, по-моему, очевидно, что лиризм раннего Вознесенского, коль уж зашла об этом речь, интернациональнее, скажем так, губановского, глубоко национального.

***

Твоя грудь - как две капли, -
Вот-вот упадут.
Я бы жил с тобой на Капри -
А то - украдут.

Золото волос и очи -
Дикий янтарь.
Я бы хранил, как молитву к ночи,
Как алтарь.

Псов сторожевых разбросал букеты,
Чтоб знал всяк вор,
И перевешал бы всех поэтов
У ближних гор.

Я бы осыпал тебя цветами
Всех сортов,
Пока не стала бы ты - седая,
Как сто садов.

Твою невинность и невиновность
Боготворя,
Я приказал бы ввести как новость
В букварях,

Чтоб со стыда сгорели люди.
Твой портрет -
Это молока две капли - груди,
И в сердце свет!

Это лебединые твои руки
Вечно вкруг.
Это нестерпимые те разлуки
Наших губ.

Это киноварь твоих улыбок -
Шальной камин.
Стайка золотых, на счастье, рыбок.
Amen! Аминь!

Спи, моя малышка, - уснули цапли,
И куклы тут…
Только твои груди, словно капли,
Вот-вот упадут…

1980

У Леонида Губанова вообще очень чувственные стихи. Среди них, можно сказать, встречаются и такие образцы словесного соблазнения-забытия-опьянения, как только что прочитанное. Но ведь на самом деле - очень, мастерски красиво сделано! Так - со страстным надрывом, с мучительным надломом, агрессивно и нетрезво - может сказать о любви, пожалуй, только русский!

Многие тексты Губанова положены на музыку.

Послушаем одного из СМОГистов - барда Владимира Бережкова (род. в 1947). "Эта женщина".

Ещё одно стихотворение, из последних.

Разорвали меня пополам

Проходимцы и купола,
И, растраченный догола,
Я уже ничего не сыграю
На гитаре своей - Бордо,
Где натянуты волосы Музы,
И ныряют с моих бортов,
Словно с башни с тяжелым грузом,
Обнаженные, без порток,
Мысли - светлые карапузы...
Я иду поперек волны,
И от груза трещит спина,
Нет ни берега, ни жены,
Только тень того пацана,
Что нырнул с меня глубоко
И не выплыл, совсем пропал...
А писал стихи так легко,
Словно в речке коня купал!..

1982

Написал Леонид Губанов очень много. Сам он говорил, что полное собрание его сочинений выйдет, пожалуй, в 60 томах. Наверняка поэт преувеличивал, но разработка залежей его творческого наследия по-настоящему началась лишь в XXI веке. На сегодняшний день изданы четыре книги: в 1994-м - «Ангел в снегу», 1000 экз.; в 2003-м - «Я сослан к музе на галеры»; в 2006-м - «Серый конь», 4000 экз.; в 2012-м - «И пригласил слова на пир. Стихотворения и поэмы», цена 4000 руб.


Владимир АлейниковВладимир Дмитриевич Алейников (род. 1946) - поэт, прозаик, эссеист, переводчик, художник. В апреле 1946 года семья из Перми переехала на Украину, в Кривой Рог, на родину отца, художника.

Закончил музыкальную школу по классу фортепиано. С пятнадцати лет, увлёкшись джазом, играл в местных джазовых ансамблях.

Рисовал с детства. Потом, в юности, занимался графикой и живописью уже всерьёз.

Как поэт стал известен ещё в Кривом Роге и на Украине в 1962 году. В период хрущёвских гонений на формалистов подвергался обличению в украинской прессе.

В 1964-м поступил на отделение истории и теории искусства исторического факультета МГУ, где и познакомился с будущими СМОГистами. Как пишет Алейников, «время было орфическим… стихи воспринимались людьми с голоса». СМОГисты непрерывно выступают с чтением стихов - в институтах, в мастерских авангардных художников, в квартирах, в литературных салонах...

Сразу же начались и преследования со стороны властей, вначале жёсткие, а потом и жестокие. Алейникова исключили из МГУ и комсомола. Но в 1966 году, по настоянию Арсения Тарковского и некоторых других литераторов, его восстановили в МГУ. Был даже устроен творческий вечер Алейникова в Центральном Доме Литераторов. Но издавать его никто не собирался. Он это хорошо понимал, и его вполне устраивала самиздатовская известность.

В 90-е годы положение дел изменилось. Стихи и проза Алейникова публикуются в различных журналах. С 2004 года вышли восемь книг прозы.

Живопись и графика Алейникова находятся в частных собраниях различных стран мира и музеях.

 

Алейников - 1 

 

Алейников - 3   

 

Алейников - 2

 

Алейников - 4


Член ПЕН-клуба и Союза писателей Москвы.

Слава Лён об Алейникове: «В СМОГ, куда поначалу Батшев принимал людей строго по списку и фиксировал «членство» каждого принятого, за четверть века «входили и выходили» потом десятки поэтов. Но твердое «ядро» СМОГа все эти годы составляли: Губанов, Алена Басилова, Кублановский, Пахомов, Батшев, Величанский, Лён, Сергиенко (Алейников «выпал в осадок» уже к 1967 году)».

Что значит это "выпал в осадок"? Кстати сказать, многие поэты-писатели, лично знавшие Владимира Алейникова, довольно нелестно отзываются о нём как о "заигравшемся в гения карьеристе". Но об этом я под конец ещё расскажу, - поподробнее и помягче.

Генрих Сапгир об Алейникове: «Володя Алейников - юный, зеленоглазый, волосы вьются светлыми кольцами. Читая стихи, он закрывал глаза и впадал в некий поэтический транс. Водке предпочитал вино и портвейн. Южанин - в стихах его очень чувствовалось южнорусское лирическое начало. Володя приехал в Москву из Кривого Рога, где у родителей был дом и сад, и в нем самом была некая степенность и неторопливость. Стихи почти сразу явились в своей зрелости, как Афина из головы Зевса. Так и остались: лучшие - те самые, во всяком случае, для меня.

Одно время мы подружились и путешествовали вместе по Москве из дома в дом, от стола к столу. Сборники стихов Володя печатал на машинке и дарил с исключительной легкостью. Сам сшивал, рисовал картинку-заставку, обложку - и появлялась изящная книжица в одном экземпляре. А то и просто от руки писал всю книжку стихов. Я думаю, в Москве сохранилось немало таких рукотворных книжек. Он и рисовал изрядно: помню акварельные портреты и романтически-наивные рисунки тушью - обнаженные женщины. Одно время Володя дружил с замечательным художником Зверевым.

«Настоящие» книги Алейников начал издавать, как только это стало возможно, и за последние десять лет вышло не менее десяти книг - иные довольно толстые и в твердом переплете.

Но все-таки самое дорогое для меня - то время. Как сейчас вижу: Коктебель, на веранде у Марьи Николаевны Изергиной Володя в самозабвении читает свои стихи, вокруг за длинным столом - загорелая наша компания, а в стекла заглядывают синие кисти винограда».

***

Когда в провинции болеют тополя,
И свет погас, и форточку открыли,
Я буду жить, где провода в полях
И ласточек надломленные крылья;
Я буду жить в провинции, где март,
Где в колее надломленные льдинки
Слегка звенят, но, если и звенят,
Им вторит только облачко над рынком;
Где воробьи и сторожихи спят,
И старые стихи мои мольбою
В том самом старом домике звучат,
Где голуби приклеены к обоям;
Я буду жить, пока растает снег,
Пока стихи не дочитают тихо,
Пока живут и плачутся во сне
Усталые большие сторожихи;
Пока обледенели провода,
Пока друзья живут - и нет любимой,
Пока не тает в мартовских садах
Тот неизменный, потаенный иней;
Покуда жилки тлеют на висках,
Покуда небо не сравнить с землею,
Покуда грусть в протянутых руках
Не подарить - я ничего не стою;
Я буду жить, пока живет земля,
Где свет погас и форточку открыли,
Когда в провинции болеют тополя
И ласточек надломленные крылья.

1964

IV

Ледяная удача постыла
вороные храпят скакуны
петухи донесут до могилы
поскорее гони табуны
греховодник татарин не тронул
погоди доведу до плетня
за гроши променяли корону
помолитесь теперь за меня
ты охранную грамоту волка
к разрезной прикрепи бересте
чтобы кнут вхолостую не щелкал
и следы оставлял на кресте
о мужицкая кровная сила
где кафтаны с чужого плеча
за четыре часа износили
и на пятом кляли палача
и по пояс в снегу пробираясь
бородой разрывая сугроб
принимались кряхтеть раздуваясь
и лучиной смолить серебро
на иконе смеркались разводы
слюдяным дуновением ржи
богатырские спали народы
деревянные крылья сложив.

Из цикла «Москва», 1965

Мораль

Был день умудрённый сознанием лжи
пришёл почтальон с запоздавшим письмом

я молча покинул нахохленный дом
прозрачный конверт на ладонь положив

твой красный лукавый как гном ноготок
забытые буквы на нём выводил

я поднял пылающий красный листок
и чёрным дыханьем его погасил

письма не читая судьбу не кляня
я шёл среди всех но от всех в стороне -

любимая ищет во мне не меня
любимая ищет меня не во мне

бульвар спотыкался прохожих браня
и синюю птицу держал в пятерне

любимая ищет во мне не меня
любимая ищет меня не во мне -

вернувшись под вечер я знал что Москва
теперь для меня отыскалась

я чай заварил и письмо отыскал
и пил и читал обжигаясь:

«поклон тебе низкий от всех фонарей
фанерные тени в углах разложивших

а дождик на тонких железных пружинках
шлёт память о тропке среди пустырей

поклон тебе низкий от всех поездов
от стёкол впитавших горячие брызги

два года два горя - а где же любовь?
три осени шепчут - поклон тебе низкий

где лгать научились? о правде моля
шепчу от прохожих как снег в стороне

любимому - ищешь во мне не меня
любимому - ищешь меня не во мне» -

о где вы сутулый седой почтальон?
письмо унесите - в почтамте соседнем

где ложь и любовь сургучовым замком
завешены словно соседкиной сплетней

прочтите его - вы наверно добры
не смейтесь папаша не плачьте папаша

смотрите - деревья ладонями машут
им тоже не выйти из этой игры.

***

Годы прежние были - с бегущей рекой
с темнотой под мостом и рукой под щекой

а осталась теперь под рукой темнота
берегов высота и мостов пустота

ты уймись высота - я не вижу воды
берегов под мостом и беды за труды

где стояла звезда и сбегала вода
к берегам подошли облака без труда

без труда подошли без конца без конца
где белы дождались и не знали венца

и звезды не узрев разошлись берега
чтобы больше сюда не ступала нога

и вода подошла бы вплотную к годам
где звезду в высоте никому не отдам

и года не ушли и слетаясь к звезде
расплескались круги в облаках на воде

и плывут облака и всё шире круги
приплывают к ногам и не видно ни зги

и стоят берега и вбирает река
за звездою к звезде к облакам облака.

3 января 1975

***

Для смутного времени - темень и хмарь,
Да с Фороса - ветер безносый, -
Опять самозванство на троне, как встарь,
Держава - у края откоса.

Поистине ржавой спирали виток
Бесовские силы замкнули, -
Мне речь уберечь бы да воли глоток,
Чтоб выжить в развале и гуле.

У бреда лица и названия нет -
Глядит осьмиглавым драконом
Из мыслимых всех и немыслимых бед,
Как язвой, пугает законом.

Никто мне не вправе указывать путь -
Дыханью не хватит ли боли?
И слово найду я, чтоб выразить суть
Эпохи своей и юдоли.

Чумацкого Шляха сивашскую соль
Не сыплет судьба надо мною -
И с тем, что живу я, считаться изволь,
Пусть всех обхожу стороною.

У нас обойтись невозможно без бурь -
Ну, кто там? - данайцы, нубийцы? -
А горлица кличет сквозь южную хмурь:
- Убийцы! Убийцы! Убийцы!

Ну, где вы, свидетели прежних обид,
Скитальцы, дельцы, остроумцы? -
А горлица плачет - и эхо летит:
- Безумцы! Безумцы! Безумцы!

Полынь собирайте гурьбой на холмах,
Зажжённые свечи несите, -
А горлица стонет - и слышно впотьмах:
- Спасите! Спасите! Спасите!

19 - 20 августа 1991

***

Кто знает, кто знает,
Откуда и как
Тоска, настигает -
И дело табак.

Верховной, греховной
Окажется власть -
И жизни духовной
Намолото всласть.

Астрального смысла
Во всём не ищи -
Истёртые числа
Летят из пращи.

От снежного роя
До строя души
Протопчешь порою
Тропинку в глуши.

Для света дневного,
Для мрака в ночи,
Для сердца больного
Найдутся ключи.

И выход из муки,
Из бездны такой -
В искрящемся звуке,
В листке под рукой.

12 декабря 1991

Как видим, стихи Владимира Алейникова, если взять вообще, довольно "академичны". Выверенная чувственность. Размеренная - в отличие от Губановской, - но не менее действенная. Иная, тоньше. Стихи очень своеобразны, конечно. Тут и мощные потоки архетипического (в ранних), и чуть ли не метаметафоричность («в средних»). Но я где-то читал, что «поздний» Владимир Алейников расставил знаки препинания в некоторых своих текстах, где их поначалу не было, - до такой степени стремится он соответствовать своим представлениям о художественной монументальности.

Но вот ещё один «традиционалист», вышедший из СМОГа, - Юрий Кублановский. Нет, точнее будет, пожалуй, определить так: «консервативный революционер», - а заодно и обратить внимание на то, что и Леониду Губанову этот бейджик приклеить можно. Я тут нарочно ёрничаю, конечно. И, наверное, напрасно. Кублановский - глыба. Однако напомню тему нашей лекции: столкновение идеологий.
 

Юрий КублановскийЮрий Михайлович Кублановский. Родился в 1947 году в Рыбинске (Ярославская область) в семье актера и преподавательницы литературы. Был внуком расстрелянного в 30-е годы священника. В детстве Юрия крестили, хотя родители его вступили в коммунистическую партию.

В 10 лет начал писать стихи. Позже его начинания одобрил Андрей Вознесенский, которому в 1962-м, приехав в Москву, Кублановский показал свое творчество.

В 1964-м поступил на исторический факультет МГУ. В студенческие годы увлекся самиздатом и объединился с другими прогрессивно настроенными молодыми авторами, будущими СМОГистами.

В середине 60-х Кублановский познакомился с Иосифом Бродским, что еще больше утвердило его в оппозиции к литературному режиму. Первая публикация пришлась на 1970 год - поэт стал одним из авторов сборника «День поэзии».

После окончания университета Юрий Кублановский, искусствовед по профессии, поехал водить экскурсии по музею на Соловках. Жил в келье в знаменитом Соловецком монастыре, общался с бывшими заключенными.

В середине 70-х познакомился с Александром Менем и стал его духовным сыном.

В 1975-м Кублановский попал в поле зрения работников Любянки, обратившись с открытым письмом в самиздате. Результатом гражданского порыва стала невозможность работать по профессии. Ему довелось потрудиться истопником, дворником. Подрабатывал переводами.

19 января 1982 года Кублановскому было предписано покинуть СССР; в октябре того же года он выехал из страны. Жил в Париже и Мюнхене, печатался в эмигрантских изданиях, работал на «Радио Свобода».

В конце 80-х его стихи начали публиковать и в СССР, а в 90-х Кублановский вернулся на родину. Поселился в Переделкине, вступил в Союз российских писателей. С 1995-го по 2000-й работал заведующим отделом публицистики в журнале «Новый мир», после - заведующим отделом поэзии.

В 2003-м Юрий Кублановский стал лауреатом премии Александра Солженицына, в 2006-м - лауреатом вновь созданной 'Новой пушкинской премии'. Среди оценок творчества Кублановского - положительные рецензии Иосифа Бродского, Александра Солженицына, Генриха Сапгира, Анатолия Наймана, Фазиля Искандера.

С 2010 года член патриаршего совета по культуре.

Иосиф Бродский о Кублановском: «Заслуга Кублановского, прежде всего, в его замечательной способности совмещения лирики и дидактики, в знаке равенства, постоянно проставляемом его строчками между двумя этими началами. Это поэт, способный говорить о государственной истории как лирик и о личном смятении тоном гражданина. Точнее, стихи его не поддаются ни тематической, ни жанровой классификации - ход мысли в них всегда предопределён тональностью; о чём бы ни шла речь, читатель имеет дело прежде всего с событием сугубо лирическим. Его техническая оснащённость изумительна, даже избыточна. Кублановский обладает, пожалуй, самым насыщенным словарём после Пастернака. Одним из его наиболее излюбленных средств является разностопный стих, который под его пером обретает характер эха, доносящего до нашего слуха через полтора столетия самую высокую, самую чистую ноту, когда бы то ни было взятую в русской поэзии».

Генрих Сапгир о Кублановском: «Юрий Кублановский в юности походил на юнкера или студента-белоподкладочника: тонкая кость, васильковый цвет глаз. И стихи уже тогда были под стать: Россия, по которой тосковали эмигранты - сладостная, православная, почти придуманная. Ну, ведь на то и поэзия. С годами стихи стали реальнее, трагичнее, но взгляд автора по-прежнему устремлен в те, доблоковские, дали.

Поэт Юрий Кублановский был негромкий, тихий, тем не менее, стихи его, которые рано стали печататься в тамиздате, в таких журналах, как «Грани» и «Континент», обратили на себя внимание соответствующих органов. «Россия? Какая Россия? Пусть там и воспевает эту свою Россию!» - слышу начальственные голоса.

По профессии Кублановский - искусствовед. Работал на Севере, затем в небольших музеях по России. Наконец - сторожем Богоявленского собора, что в Москве. Помню, пришел я к нему зачем-то на работу к Елоховской церкви, вынес он мне из сторожки стул к воротам. Мимо богомолки идут, а мы - о поэзии. Не вписывался Юра в тот «социум».

Поэта вызвали в КГБ, поговорили по-отечески и предложили на выбор: либо свободный Запад, либо Восток, но за колючей проволокой. Потом я встретил Юру на пляже, в нашем Коктебеле. Отъезд уже был предрешен. Напоследок погрелся на солнышке и - уехал.

Через годы мы встретились в Париже, теперь видимся в Москве. Как понимаю, с радостью он вернулся в Россию. В Париже он говорил: «Не могу жить здесь. Снега нет зимой. Не могу писать. В Мюнхене снег все-таки выпадает». А я думал: «Надоел снег. А еще пуще надоела черная грязь».

В эмиграции Юрий Кублановский издал свою первую книгу стихов. Теперь он - известный поэт, живет в Переделкине, широко печатается. А когда приехал, горбачевские чиновники долго не хотели возвращать ему советское гражданство, пока вся эта нелепость не отпала сама собой».

Потёмкин, Зубов и Орлов...

                    С кем мы пойдем войной на Гиену?
                                  Державин. «Снигирь. К кончине князя Суворова»

1.

Потемкин, Зубов и Орлов -
Екатерининских орлов
блестящая плеяда -
намека ждут и взгляда.

Кого в сегодняшнюю ночь
она прижать была б не прочь
сквозь потайную дверцу
к жиреющему сердцу?

За шаткой ширмой будет он
шуршать шелками панталон.
И матушка царица
завоет, как волчица.

А где-то комнат через пять
старик Вольтер ложится спать,
не помолившись Богу...
Все гаснет понемногу.

2.

Князь Потемкин, прыгнув из кровати,
у окошка ахнул:
- Глянь-ка, Катя,
как наряден славный Питер твой!
Золотится ветер над Невой,
Петропавловка в тумане розовеет,
на приколе яхта индевеет
и пунцов усатый часовой.

Ждет твоей молитвы Небожитель,
ждет гостинца льстивый просветитель.
Не велишь ли, матушка, вставать?
Засветло грешно озоровать.

- Ах, послушай, Гриша, помолчи.

Лужа воска около свечи.
Без тяжелых буклей побеленных
лысоваты головы влюбленных.

3.

Орлов, красавец и нахал.
Его в Неаполе видали.
Он Тараканову украл.
Они друг другом обладали.

Пока гримасничал норд-ост
в иллюминаторе уныло,
в глубокой качке в полный рост
она к нему прижалась было.

...Когда ж огонь сторожевой
проплыл отметиной Кронштадта,
кондовый проводил конвой
мадмуазель до каземата.

Теперь княжна обречена,
хотя от млека ломит груди.
Вот так в былые времена
шутили пламенные люди!

4.

Гвардейская акула,
кососаженный хват
приказом с караула
в опочивальню взят

на царственную мушку.
Всходя на бастион,
державную старушку
потешь, понежь, Платон.

Пока душок шалфея
ты ловишь цепким ртом,
вся матушка Расея
у вас под каблуком.

Уж лучше это свинство,
да водка, да балык,
чем кровь и якобинство
парижских прощелыг!

1969

***

В деревьях лапчато запутались грачи.
Ручьи перекрутились с речью.
И склоны темные, что куличи,
плывут торжественно навстречу.
Сжигает солнышко меня, ленивца, и
страну тряпично-красной плоти,
где все под мухою. И только муравьи
честны в египетской работе.

***

Крупица Божия боится грубых рук,
Она нежна, хоть голос низок.
И веет Балтикой, когда беру
конверты от ее волнующих записок.
Комочек бытия, завернутый в наждак
пространства, названного Русью,
ему противится. А мы не можем так.
Нас тащит к собственному устью.

***

Россия, ты моя!
                      И дождь сродни потопу,
и ветер в октябре сжигающий листы...
В зашивленный барак, в распутную Европу
мы унесем мечту о том, какая ты.
 
Чужим не понята. Оболгана своими
           в чреде глухих годин.
Как солнце плавкое в закатном смуглом дыме
           бурьяна и руин,
 
вот-вот погаснешь ты.
                                И кто тогда поверит
           слезам твоих кликуш?
Слепые, как кроты, на ощупь выйдут в двери
           останки наших душ.
 
...Россия, это ты
                         на папертях кричала,
когда из алтарей сынов везли в Кресты.
В края, куда звезда лучом не доставала,
они ушли с мечтой о том, какая ты.

1978             

Некоторые тексты Кублановского положены на музыку.

Послушаем «Посвящение Иосифу Бродскому» в исполнении барда Виталия Кульбакина.


Иосифу Бродскому

Систола - сжатие полунапрасное
Гонит из красного красное в красное.
...Словно шинель на шелку,
Льнет, простужая, имперское - к женскому
Около Спаса, что к Преображенскому
Так и приписан полку.

Мы ль предадим наши топи болотные,
Склепы пехотные, гульбища ротные,
Плацы, где сякнут ветра?
Понову копоть вдыхая угарную,
Мы ль не помянем сухую столярную
Стружку владыки Петра?

Мы ль... Но забудь эту присказку мыльную.
Ты ль позабудешь про сторону тыльную
Дерева, где воронье?
Нам умирать на Васильевской линии! -
Отогревая тряпицами в инее
Певчее зево свое.

Ведь не тобою ли прямо обещаны
Были асфальты сетчатые трещины,
Переведенные с карт?
Но, воевавший за слово сипатое,
Вновь подниму я лицо бородатое
На посрамленный штандарт!

Белое - это полоски над кольцами,
Это - когда пацаны добровольцами,
Это - когда никого
Нет пред открытыми богу божницами,
Ибо все белые с белыми лицами
За спину встали Его.

Синее - это когда прибиваются
Беженцы к берегу, бредят и маются
У византийских камней,
Годных еще на могильник в Галлиполи,
Синее - наше, а птицы мы, рыбы ли -
Это не важно, ей-ей.

Друг, я спрошу тебя самое главное:
Ежели прежнее все - неисправное,
Что же нас ждет впереди?
Скажешь, мол, дело известное, ясное -
Красное это из красного в красное
В стынущей честно груди.

1986
 

Аркадий ПахомовАркадий Дмитриевич Пахомов (1944 - 2011) - поэт.

Учился на филологическом факультете МГУ.

/Замечу, если ещё не говорил: СМОГ сформировался "на базе" МГУ. Был, кстати, там «сочувствующий» преподаватель философии - Арсений Николаевич Чанышев (членский билет СМОГа №52), тоже сочинявший стихи, которые вкраплял в свои лекции, приписывая авторство то Гераклиту, то Эмпедоклу./

В советских литературных изданиях Пахомов почти не печатался, стихи распространялись преимущественно в самиздате. Работал в геологических экспедициях, в бойлерной, обивщиком дверей. Позже официально занимался литературной работой: инструктором по общественной пропаганде книги, литературным сотрудником при многотиражке на заводе, главным редактором литературного отдела главной редакции Центрального телевидения.

Серьёзные публикации начались в период перестройки. Выпустил книгу стихов «В такие времена» (1989), в 1990 - 2000 годы публиковался в журналах «Знамя», «Континент», «Новое литературное обозрение» и др.

Генрих Сапгир о Пахомове: «Встречал я поэта Аркадия Пахомова больше по дружеским компаниям, где он был неистощимым рассказчиком. Вообще артистическая натура. Только в 1989 году по настоянию своего друга, Володи Алейникова, он издал свою первую книгу стихов «В такие времена». Стих угловатый, традиционный, временами переходит на речитатив. Манера письма сдержанная. В основном все написано действительно в «те времена». Тогда он ушел из Университета, затем работал в экспедициях, истопником в бойлерной, - в общем, традиционный путь поэта. Говорят, сейчас пишет мало».

***

В тысяча девятьсот семьдесят втором году,
В сентябре, в ночь на среду,
На двадцать седьмое число,
Как снег на голову - выпал снег, -
Белоснежный, правдивый…
Но все, да, увы, все, и без исключения,
Вместо того, чтобы собраться
И как-то обсудить этот факт,
Я бы даже сказал - приключение, -
Сделали вид, будто ничего такого не произошло,
И пошли на работу, учебу
И в детские учрежденья.
И забыли б об этом,
Так уж бывало не раз,
И на этот раз так же бы все и произошло,
Если бы не нашелся один умный и трезвый человек
И не написал бы об этом
Вполне приличное стихотворение.

Зимняя электричка

В пурге, на склоне декабря
по жребию и по привычке
два рельса, два поводыря
ведут слепую электричку.

В лесу, где не видать ни зги,
она спешит, как тот прохожий,
беречь уставши сапоги,
себе на зло, по бездорожью.

За лесом, что увяз на треть,
за грустью сосен, за их болью,
как притаившийся медведь,
лежит заснеженное поле.

Как в скучный текст прямая речь,
без предисловий и кавычек,
чтобы селянина развлечь,
вступает в поле электричка.

И расплескав пургу поверх
припавших к линии сараев,
как безымянный человек,
за дымкой леса исчезает.

Бутырские стихи

1

Кто не важно, как - детали,
и не в этом суть сейчас.
Нам сегодня передали:
дятел в камере у нас.

Трое нас. Нас было трое.
Жили, дружбы не тая,
за решеткой, под конвоем
Сашка, Юрка, ну и я.

Сахар, курево, овсянку
научились мы делить.
Все - впервые, все - по пьянке,
нам бы жить да не тужить.

Срок - на бочку, и едва ли
кто в обиде, но как раз
нам сегодня передали:
дятел в камере у нас.

Мы лежим на нарах, курим,
смотрим, головы склоня:
я - на Сашку, он - на Юрку,
Юрка смотрит на меня.

2

Кончался май сегодня, и затем
окно открыли настежь и смотрели,
как он не замечал своих потерь,
себя утраченного, прошлого, на деле.

Шел плоский, параллельный свет
пластинками прозрачными, прямыми.
Дымящийся сквозь клубы сигарет,
проистекал он исподволь и мимо.

Он в камеру, как струны, проникал,
топил и расширял, распространяясь,
и делал так, что около виска
растения прожилок ощущались.

Не шевелясь, мы слушали концерт,
ловили звук, скрывающийся втуне.
Шел плоский, параллельный свет,
кончался май и продолжались струны.

Дорога

Ушла в себя дорога, залегла
В пучки травы сухой, в шипучий гравий
И в корни, разоренные дотла
Колесами в расхристанной оправе.

Ушла в себя дорога - в дальний путь,
Ведомая неведомым порывом,
Успевшая чуть выгнуться, свернуть
И набок лечь у самого обрыва.

И выпрямиться, вытянуться в нить,
И продолжаться гладко и покато,
Не упуская вдруг над речкой взмыть
И обернуться мостиком горбатым

Затем, чтоб тут же, в следующий миг
Расположиться на опушке леса
И под его развернутым навесом
Забыться и не помнить дней своих.

Ушла в себя, осмыслив каждый сдвиг
И поворот найдя и пересилив, -
Одна из множества живучих и кривых,
Которые куда ни выводили.
 

Часть II


Вадим ДелонеВадим Николаевич Делоне (Vadim Delaunay, 1947, Москва - 1983, Париж) - поэт, писатель, диссидент.

Родился в семье потомственной московской интеллигенции, где по мужской линии все вплоть до прадеда были видными математиками.

Поступил на филологический факультет Московского государственного педагогического института. Работал внештатным корреспондентом «Литературной газеты».

После письма в Идеологическую комиссию ЦК КПСС (!) с требованием легализации литературного объединения СМОГ в 1966 году был исключён из института и из комсомола.

1 сентября 1967 года осуждён на 1 год (условно) как участник демонстрации на Пушкинской площади в защиту Галанскова, Добровольского и Лашковой - участников «митинга гласности», о котором я расскажу подробнее дальше.

После освобождения уехал в Академгородок под Новосибирском, жил у друга своего деда - академика А. Д. Александрова; поступил в Новосибирский университет. В июне 1968 года ушёл из университета и вернулся в Москву.

1 октября 1968 года за участие в демонстрации 25 августа 1968 года против ввода советских войск в Чехословакию осуждён на 2 года и 10 месяцев лагерей. Срок отбывал в уголовном лагере в Тюменской области. Освобождён в конце июня 1971 года.

В ноябре 1975 года Делоне эмигрировал из СССР вместе с женой.

В дальнейшем жил в Париже, где умер от сердечной недостаточности 13 июня 1983 года.

Стихи писал с 13 лет. В 1984 году посмертно награждён литературной премией Даля.

С 1989 году его стихи стали печататься в СССР, а в 1993 году в Омске был переиздана повесть «Портреты в колючей раме» (о лагерном опыте).

Один из мифов: якобы Вадим Делоне написал «Поручика Голицына». На самом деле у него есть стихотворение - «Моя роль в революции», которое является переделкой «Поручика». Но в связи с этим снова обратим внимание на то, о какой именно революции (культурной) здесь идёт речь, - о так называемой консервативной (термин Энгельса, между прочим).

***

                       Леониду Губанову

Пусть каналии рвут камелии,
И в канаве мы переспим.
Наши песенки не допели мы -
Из Лефортова прохрипим.

Хочешь хохмочку - пью до одури,
Пару стопочек мне налей -
Русь в семнадцатом черту продали
За уродливый мавзолей.

Только дудочки, бесы властные,
Нас, юродивых, не возьмешь,
Мы не белые, но не красные -
Нас салютами не собьешь.

С толку, стало быть… Сталин - отче ваш.
Эх, по матери ваших бать.
Старой песенкой бросьте потчевать -
Нас приходится принимать.

Три дороженьки. Дар от Господа
В ноги идолам положи.
Тридцать грошиков вместо Посоха
Пропиваючи, не тужи.

А вторая-то прямо с выбором -
Тут и лагерь есть, и тюрьма,
И психушечка - тоже выгода
На казенные на хлеба.

Ну, а третия… Долей горек тот,
Если в этот путь занесло -
Мы б повесились, только толку что,
И невесело, и грешно.

Хочешь хохмочку - пью до одури,
Пару стопочек мне налей -
Русь в семнадцатом черту продали
За уродливый мавзолей.

1965

***

                       Владимиру Буковскому

Не пройдет прощанье карнавалом,
Не придется бегать по бутылки -
И тебя проводит до вокзала
Ржавый смех начальства пересылки.

Конвоир отхаркается шуткой -
Станет жутко или безразлично.
Усмехнутся, хвастаясь рассудком,
Либералы в комнатах столичных.

Поболтают с час о донкихотах,
Разойдутся чинно по семействам,
А тебя потопят в анекдотах,
Как свое гражданство в фарисействе.

Да и я ведь сам немногим лучше.
В комнатенке скомкан нелюдимо -
Я с тобой расстался, как попутчик,
На скамье унылой подсудимых.

Но не так, не так ведь расстаются,
Дай мне, Боже, сил, помилосердствуй
В час, когда колеса пронесутся
Дрожью барабанною по сердцу.

Петухи не каркали три раза,
На допросы молча выводили,
Но подвел меня проклятый разум,
Перевесил сердце и осилил.

Все же не солгу и не утешусь -
Будь спокоен, друг мой, будь спокоен -
Я с тобою, если не повешусь,
Если только быть с тобой достоин.

1967

***

                       Алексею Хвостенко

Есть воля, есть судьба, есть случай странный,
Есть совпаденье листьев на земле,
И совпаденье мелочи карманной
С ценою на бутылочном стекле.

А власть поэтов, словно прелесть женщин,
Изменчива, и сразу не поймешь,
Чего в ней больше - фальши или желчи,
И что в ней выше - смелость или дрожь.

1975

***

                  Владимиру Максимову (основателю «Континента»)

Я взгляды буржуазные бичую,
Смотрю канкан и пью за тех, кто там…
Мир оказался вовсе не причудлив,
А прост, как мышь, попавшая в капкан.

Как прапорщик, сорвавший эполеты,
Я не пригоден больше ни к чему,
Но если Бог не требует ответа,
Не следует с ответом лезть к Нему.

В бараке муза… помнишь ли, в оборках,
Тайком склонясь над бритой головой…
Да только запах грязи и махорки
Еще стоит, как ладан, надо мной.

Нас гонят так, как в день не гонят Судный,
Расплата эта нам не по стихам…
Здесь тоже по ночам приходят музы -
Химеры из собора Нотр-Дам.

Париж, 1978

Баллада памяти Владимира Высоцкого

                             Порвалась дней связующая нить.
                                                              Гамлет

Огни, парижские огни,
                       молись по Святцам.
Но дни, потерянные дни,
                       они мне снятся.
По европейским городам
                       мечусь под хмелем
Но я живу не здесь, а там -
                       я в это верю.
Метель сибирская метет,
                       хрипит недели,
Какой там с родиной расчет -
                       мы дышим еле.
Кругом могилы без крестов -
                       одна поземка,
Как скрип, срывающий засов,
                       как дни в потемках.
Лишь ели стынут на ветру
                       да лижут лапы,
И никому не повернуть
                       назад этапы.
Под ветром этаким крутись,
                       как сможешь.
Но позабудь и оглянись -
                       душа под кожей.
А сунут финку под ребро -
                       конец страданьям.
Давно в бега ушел Рембо -
                       избрал скитанья.
Он чем-то с кем-то торговал
                       в стране верблюдов
И много дней там промотал,
                       поверив в чудо.
Он замолчал, он оборвал,
                       забросил песни,
И я его не повстречал
                       на «Красной Пресне».
А жаль, мне правда очень жаль -
                       любитель шуток,
Он разогнать бы смог печаль
                       на пару суток.
Нас время как-то не свело
                       в аккордах лестниц.
Пойдет душа моя на слом,
                       как дом в предместье.
Я уложусь в свою строку,
                       как в доски гроба,
И пусть венков не соберу -
                       я не был снобом.
Я по парижским кабакам
                       в огнях угарных,
Но нет Рембо, а значит, там -
                       бездарность.
Я в прошлом путаюсь своем,
                       все сны - погоня,
И для чего мы здесь живем -
                       я смутно помню.
Не смею словом покривить -
                       такая малость,
И дней связующая нить
                       поистрепалась.
Бредет душа по мутным снам
                       с неловкой ленью,
Играют Баха в Нотр-Дам
                       по воскресеньям,
Орган разносит гул токкат
                       за грань столетий.
Наотмашь бьет шальной закат
                       по крышам плетью.
А листья гаснут на ветру
                       в дожде осеннем,
И я ловлю их на лету -
                       ищу спасенья…
Пусть дни пропали - в снах своих
                       я к ним прикован.
И нет Высоцкого в живых -
                       он зарифмован.

Париж, 30 июля 1980

Можно сказать, Вадим Делоне был диссидентом-романтиком. Человеком неотмирским. Оказавшись в 1975-м во Франции, на родине своих предков, он увидел там действительность, конечно, иную, нежели в СССР, но в принципе так же чуждую ему внутренне. «В эмиграции он не прижился совершенно» (Владимир Буковский). Тоска по России, по друзьям, в числе которых были Юлий Ким и Леонид Губанов, непонимание старых эмигрантов с их оторванными представлениями о реальном положении дел в СССР, - таковы причины душевного разлада Делоне. Вообще он много пил…


Александр ВеличанскийАлександр Леонидович Величанский (1940 - 1990) - поэт и переводчик. Очень крупная фигура в поэтическом пантеоне России второй половины XX века. Хотя и входил в СМОГ, от СМОГистов с самого начала дистанцировался.

Родился в Москве. Сын журналистов, несколько лет в раннем детстве провел в Греции и испытывал всю жизнь особую привязанность к ней.

Закончив школу, год работал на Втором государственном шарикоподшипниковом заводе, три с половиной года служил в армии, откуда вернулся на тот же завод. В 1962-м поступил на исторический факультете МГУ. Перейдя на заочное отделение, работал ассистентом режиссёра на студии «Центрнаучфильм», затем сторожем - и одновременно внештатным переводчиком ТАСС.

Стихи начал писать в 60-е годы, с 70-х переводил как художественную, так и научную литературу - с английского, новогреческого, грузинского. Среди переведённых поэтов - Джон Донн, Джордж Герберт, Эмили Дикинсон, Константинос Кавафис, Галактион Табидзе, Нико Самадашвили. Среди переводов Величанского обычно особо выделяют переводы Кавафиса.

Первая официальная публикация была в конце 1969 в последнем номере (№ 12) «Нового Мира», подписанном Александром Твардовским. Затем, до конца 80-х, - только самиздат. В конце 80-х Величанский выпустил за свой счет несколько поэтических сборников в издательстве "Прометей".

Стихи и переводы Александра Величанского высоко оценивались маститыми поэтами, например, Иосифом Бродским и Александром Твардовским.

Слава Лён считает, что Величанский был одним из выдающихся творцов Бронзового Века русской литературы от его начала (1967) и до конца (1989).

В часовне Свято-Филаретовского института уже в течение многих лет в день смерти Александра Величанского служат панихиду. На сайте института опубликованы его духовные стихи.

Владислав Кулаков, критик (цитируя Величанского): «”Хотя СМОГ и противопоставлял себя эстрадной поэзии, он делал это на её же “территории”, ее же средствами”, - писал Величанский. Он категорически не желал ступать на эту территорию. “Эстетика внесмыслового откровения” (так Величанский охарактеризовал творческий метод смогистов) была явлением возрастным - и для новой поэзии, и для самих поэтов, а Величанский из этого возраста уже вышел. Его как раз интересовал смысл, и тут предстояла очень и очень кропотливая работа.

Отказавшись от эскапистской по сути стратегии “лирического захлеба”, не нуждающейся в исторической конкретности, Величанский настраивает свое поэтическое зрение на окружающую реальность с предельным вниманием к бытовым деталям…

…Противопоставляя “эстетике внесмыслового откровения”… ясную и беспощадно трезвую рациональность, Величанский прекрасно понимает и правоту смогистов, бунтовавших даже не против заидеологизированности советской поэзии, а против её унылой утилитарности, невыносимой банальности её “версифицированной публицистики”. “Непременный атрибут поэзии - сокровенность, - пишет Величанский в своих заметках о задачах поэтического перевода. - Каждое подлинно поэтическое произведение есть тайна... Несмотря на то, что поэзия живет языком, она, если можно так выразиться, выше, шире языка... Поэзия есть средство сообщения душ, она словами выражает, как это ни кажется парадоксально, невыразимое словами существо жизни человеческих душ. Сокровенное открывается в откровении, которым и старается быть подлинная поэзия”».

Генрих Сапгир о Величанском: «В свое время мы с Сашей Величанским ухаживали за одной девушкой. Не знаю, как он, я особого успеха не имел. Но поэты ей, видимо, все же нравились. Встретились потом через много лет. Седеющий Саша Величанский, заботливая милая жена - и прекрасные стихи. Вот и все, что я хотел написать о нем. Жить бы ему еще и жить, ведь его все любили, его невозможно было не любить».

***

Сегодня возили гравий.
И завтра -
возили гравий.
Сегодня в карты играли,
и завтра -
в карты играли.

А девочки шлют фотографии,
и службы проходит срок.
Вот скоро покончим с гравием
и будем возить
песок.

Армейское стихотворение. Мы можем наблюдать влияние эстетики лианозовской школы.

***

Люди не ведают страха -
они привыкают к нему:
обеденный стол их - не плаха,
и дом не похож на тюрьму.

Бесстрашные, словно камни,
и вечные, словно прах,
пощелкивают замками
и сами внушают страх.

1968

***

Язык сначала жил один:
один он по полю ходил
и по нехоженым лесам
один метался сам.

В горах ему поклоны било эхо,
в ручье вода разучивала трель,
и ветер плел свою траву, как враль,
и пересмешник помирал от смеха.

Потом язык нашел возделанных людей -
он впутался в их бороды и руки
и сразу поглупел, помолодел -
доныне все к его молчанью глухи.

1968

Тут интересная перекличка. Бродский в статье о Кавафисе пишет: «…язык не является инструментом познания, но инструментом присвоения… человек, этот природный буржуа, использует язык так же, как одежду или жилье». У Величанского, как видим, аналогичное философско-поэтическое высказывание: о том, что люди на деле выстраивают из «дома бытия» уютные домики обывания.

***

Вот увидишь - умрешь,
и тебя поймут.
Станет правдою ложь
через пять минут.

Ненадежно жилье,
как гнилая гать -
ну, а смерть не гниет,
надо полагать.

Тлен прекрасен и бел -
лишь окаменев.
А коль горько я пел -
по своей вине.

Принимаю удел -
временно не быть.
Я и сам не умел
вовремя любить.

1969

***

Где окраины отшиб,
по ошибке, по ошибке
человек один погиб
в безвозвратном полушубке
ото всех людей вдали -
в чистом поле, в чистом поле:
даже тела не нашли,
даже больше - не искали.

Эпизод

Однажды Луначарский,
сказавши речь про классы,
и увидав начальство,
как будто в страшном сне,
упал с трибуны в массы,
упал с трибуны в массы,
разбился и измазался
и потерял пенсне.

***

Когда убили одного,
все спрашивали: кто? кого?
когда? с какою целью?
солдат ли? офицер ли?

Когда убили десять лиц,
все вслух позорили убийц,
запомнив благосклонно
убитых поименно.

Когда убили сто персон,
никто не спрашивал имен -
ни жертв, ни убивавших,
а только - наших? ваших?

Когда убили миллион,
все погрузились в смертный сон,
испытывая скуку,
поскольку сон был в руку.

Многие тексты Величанского были положены на музыку.

«Под музыку Вивальди» в исполнении Сергея и Татьяны Никитиных.


Часть III

СМОГ и диссидентство

Итак, как мы увидели, эстетики СМОГистов были разными. Тут и «эстрадность» Леонида Губанова, и «академичность» Юрия Кублановского, и гражданственность лирики Вадима Делоне… Что же их объединяло, пусть всего год с небольшим?

И почему власть так резко и жёстко отреагировала на СМОГ? Только ли потому, что эти ребята устраивали стихийные выступления на Площади Маяковского, флешмобы и перформансы, как бы мы сейчас сказали, и имели какое-то отношение к митингу гласности?

Митинг гласности, в котором участвовало всего две сотни человек, прошёл в Москве на Пушкинской площади 5 декабря 1965 года и был разогнан оперативно - всего за несколько минут. А 14 апреля 1966 года состоялось последнее совместное чтение стихов СМОГистов. Напомню: митингующие требовали от государства соблюдать Конституцию - был день Конституции - и предать гласности предстоящий суд над арестованными Юлием Даниэлем и Андреем Синявским. Они не требовали гласности вообще, в перестроечном её понимании.

Конечно, причиной самороспуска СМОГа явилось преследование со стороны властей, но вот за что? Неужели СМОГистов «прессовали» за их юную кичливость, крикливость и пьяные хулиганства? Думаю, нет. Это создавало лишь поводы, а суть дела была, конечно, в другом.

Давайте мысленно перенесёмся в 1960-е и представим себе уровень технологий того времени, количество источников и средства распространения информации. Разумеется, основным средством было тогда печатное слово, а число источников распространения информации сравнительно невелико. Около 5000 членов Союза писателей (из них - 2/3 русскоязычных), порядка 50 000 журналистов. Телевидение только зарождалось, а полная радиофикация СССР завершилась лишь к концу 1970-х. Отчасти в связи с этой недоузнанностью возможностей относительно новых средств массовой информации, а отчасти и по живой ещё традиции непосредственного контакта публики с вождями на площадях, особенно в столице, не потеряло своей актуальности искусство ораторской речи. На гребне этой волны, можно сказать, влетели в историю так называемые поэты-эстрадники: Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Роберт Рождественский, Белла Ахмадулина. Можем ли мы себе представить: целые стадионы слушателей! Их слава, кстати говоря, не давала покоя СМОГистам. Используя PR стратегию футуристов, они скидывали с корабля современности своих предшественников. На плакатах СМОГа в 1964 году было начертано: "Смерть Евтушенко и Вознесенскому". И внизу приписано: "И Ахмадулиной".

Таким образом, с точки зрения власти, в 1960-е завязалась борьба за информационное поле, и прежде всего - за слово. В том числе - литературная борьба. Хрущёвская оттепель закончилась, наступила брежневская реакция, приведшая к застою. Или периоду стабильности, иначе говоря. В английском языке одно из значений слова stable - «стойло, хлев». Сразу вспоминается Бердяев, который душевность, «хлевушко» противопоставлял духовному.

Это сейчас, нынешним властям - во всём мире - почти всё равно, что вы где-то, особенно в Сети, напишете. Огромными тиражами издаётся только попса. Книжки того же Кублановского выходят максимум по 1500 экз., на что он сетует. А Интернет, в том виде, в каком есть (другой, пожалуй, и невозможен) настолько «засижен мухами» (почти цитирую Бодрийяра), что ваше высказывание просто утонет в куче испражнений и жужжаний, так и не достигнув необходимой силы для воздействия на коллектив читателей. Молчу уже об истине, которая по своей природе тиха (а может быть, и вовсе нема). Да и, кстати, вообще говоря, - возможен ли он сегодня, этот коллектив читателей? В эпоху глобального Стадиона, где каждый одинок и одновременно счастлив в толпе?

А тогда, в 60-е, власть впервые ощутила необходимость бороться за один из важных инструментов её осуществления. За слово. Огонь холодной войны перекинулся и вовнутрь СССР. Союз писателей становился всё более неоднородным, появились политические диссиденты… А тут ещё эти выскочки - СМОГисты, «студентишки» - капают масло в мировой пожар. Власть впервые по-настоящему стала переживать за сохранность всей полноты своего влияния на массы. За свою аудиторию. Далеко не интеллектуальную, между прочим, зато огромную.

Кстати говоря, давайте не будем со своего интеллигентского высока с презрением относиться к власти, к её представителям. Они постоянно имеют, в отличие от нас, «ботаников», непосредственный контакт с грубой действительностью. Для того чтобы управлять ей, этой грубой действительностью, интеллектуальные приёмы и умовые стратегии осуществления наших воль не годятся. Причём воль вряд ли чисто просветительских (на что остроумно указывает Слотердайк в «Критике цинического разума», описывая, в числе прочих, цинизм интеллигентский). Тут нужно что-то посильнее и, главное, попроще. Злато, булат и, конечно, идеология. Всё просто, и чем проще, тем эффективнее работает. Самый эффективный топ-менеджер ушедшей эпохи - Иосиф Сталин. Великий упроститель. И великий похоронщик, как это теперь стало ясно, ценности самого понятия «эффективность».

Что может быть проще и доходчивее голода? Того же товарного голода, когда у всех одногруппников крутые девайсы, а у меня такой игрушки нет? Что может быть проще страха смерти? Бодрийяр говорит, что власть - это отсроченная смерть. Символически: властвующий как бы сообщает нам, что он настолько силён, что может сразу нас размазать, но вместо этого великодушно дарит нам жизнь, да ещё и обязывается охранять от различных напастей. За это, конечно, мы по гроб оказываемся ему должны и щедро расплачиваемся своей свободой. Или - с радостью расстаёмся с бременем свободы.

Наконец, что может быть проще и доходчивее счастья? Да, но в реальности счастье мимолётно, кто этого не знает? И тут включается в работу идеология, основная задача которой - максимально продлить наше хорошее настроение. Желательно, чтобы до самой смерти мы непрерывно улыбались, и ничего, что будем при этом походить на идиотов. Конечно, нас это мягкое насилие, оглупление нашего образа немного раздражает, но что поделать, такова цена непрерывного удовольствия. Замечу, кстати: в этом роль любой идеологии. Она ни в чём не убеждает, зато многое оправдывает; не говорит, говоря, - она буквально гипнотизирует. Вспомним финальный разговор главного героя романа Оруэлла «1984» с представителем Большого Брата (а может, и с ним самим). Этот эпизод очень напоминает легенду о Великом Инквизиторе Достоевского. Большой Брат (или его представитель) говорит, по сути, следующее: зачем народу нужна правда? - это всего лишь любопытство; на самом деле народу нужно счастье!

Из ощущения временности счастья рождаются все великие и вместе с тем очень нелёгкие монологи с истиной. Но заботливая власть из самых благих побуждений не может, конечно, допустить, чтобы народ этими проблемами грузился. Ведь каждый грузится по-своему. Кто-то бросает работу или службу, семью и уходит в монастырь. У кого-то - личностей творческих - начинает развиваться и усиливаться с возрастом синдром запечатлённости: оставить след, любой ценой! Стать - в пределе - изображением… А у кого-то напрочь стекает крыша, и он становится, допустим, лютым зверем… Идеология спасает. Она чётко даёт понять, кто свой, а кто чужой, как с кем поступать и кто виноват или что виновато в нашем несчастье. Это необходимый глоток забытия. Идеология (по Жижеку) спасает нас, находящихся в капсуле социума, от травматической космической действительности.

В дальнейшем станет ясно, зачем я растекаюсь сейчас мыслью по древу. Говорю не совсем, казалось бы, в тему. А пока приведу простенький пример. Давайте вместе разберём, как это работает и из чего состоит. Машина счастья.

Используем в качестве препарата рекламный баннер партии «Единая Россия» образца 2010 года, Краснодар. Наверняка многие его видели.

В центре «полотна» - улыбающиеся казак и казачка. Он - в черкесской папахе и украинской косоворотке, она - в алом, если не ошибаюсь, сарафане. На фоне ясно-синего неба, белокаменного, золотокупольного (византийского) храма (на заднем плане), саманных хат с соломенными крышами (рядом), подсолнухов и глиняных горшков.

Скажите, есть тут что-нибудь такое, про что можно было бы сказать: это нечто особенное, новое, индивидуальное? Нет ничего. По большому счёту, тут одно типическое. Символы. Скупые, но яркие знаки, отсылающие нас к чему-то. Создающие метаязык. Их сочетание, что важно, - смесь тривиального с возвышенным, а то и вообще вещей в реальности несовместимых или неуместных. Ну кто, к примеру, пользуется сегодня такой посудой? Конечно, в ролевых играх возможно всё что угодно, но ведь это всё же разновидность виртуальной реальности. Таким образом снимается какая бы то ни было проблемность: мёртвое как бы живёт, а живое может быть спокойным. Или покойным.

К чему отсылают нас смайлоликие мужчина и женщина? Конечно, к переживанию счастья половой, каждому понятной любви. Это - в центре. Изображение (фотография) по своей сути останавливает и бесконечно длит счастливое мгновение.

Почему они так одеты? С одной стороны, здесь этнический штамп. С другой - штамп интернациональный. Единство России, Украины, Кавказа… Нет проблем! Нет, кстати, и детишек.

Хата рядышком, ясное небо - тут всё понятно. А храм на заднем плане? Что, как думаете, значит? Я думаю, что это символ окультуренной, приличной и совсем не страшной смерти. Смерти, вытесненной на обочину сияющей счастьем цивилизации. Тут как бы сказано: да, эта беда есть, куда деваться, но вон она - видишь где? Там, далеко… Златоглавая. Ну да, изобразили. Нельзя ведь совсем без духовности! Это вам не Советский Союз! Мы учли его ошибки!

Итак - иллюзия пролонгированного счастья. Структурно идеологемы всюду одинаковы, во всех государствах и головах.

Согласно популярному среди краснодарской молодёжи Ги Дебору, СССР был страной государственного капитализма, он тоже строил общество потребления. Только по другому, концентрированному, а не распылённому, как на Западе, сценарию. В этом сценарии (спектакле) в меньшей степени фетишизируется экономика, производство-потребление, зато наличествует мощный репрессивный аппарат и совершенная нетерпимость к так называемой свободе слова. Я не идеализирую свободу слова. Это в том числе и свобода распространения матерщины, порнографии и брехни. Вообще у левых принято все беды сваливать на капитализм. Тут примерно такая логика: «Они виноваты, общество виновато, а я бедный такой, несчастный, жертва…» Эта мировоззренческая парадигма, пожалуй, сходит со сцены. Жижек, например, говорит, что левые потерпели поражение, что капитализм - естественная форма бытования социумов, и можно сделать только следующее - привить капитализму человеческое лицо. Экологическая идеология. Но в нашем государстве это самое человеческое лицо почему-то упорно не приживается.

Вот эта проблема - отсутствия у местного -изма, каким бы он там ни был, человеческого лица - и породила в нашей стране такой уникальный социальный феномен как диссидентство.

Диссиденты не отличались однородностью и слаженностью. Этими качествами как раз обладал противопоставленный им репрессивный аппарат. Они были разными, но - именно личностями. Давайте вспомним нашу концепцию - размывания доминировавшего в то время публичного приватным. Выступления диссидентов - выступления одиночек. В какой-то мере - сизифовы бунты. Другой вопрос, что энергия этих (иногда экзистенциальных) бунтов с радостью использовалась государствами Запада, подпитывала их идеологию. И диссиденты - а некоторые из них выглядели настоящими рыцарями, донкихотами, как тот же Делоне, - неизбежно оказывались втянутыми в большую политику. В холодную войну. Замечу: в большую политику - ещё не значит в большую литературу. Это был именно сизифов бунт, так как огромный, тяжёлый камень идеалов в конечном итоге всё равно скатывался в пропасть выгребной ямы. Потому что невозможно бороться с чем-то, целиком и полностью находясь на его поле, играя по его правилам. Лучше, возможно, изначально оказаться вне этих правил, выйти из борьбы и просто существовать иначе, как это делали лианозовцы. СМОГисты не обладали таким богатым экзистенциальным опытом - фронтовиков и сидельцев, - как некоторые представители лианозовской школы. Да и потом, они, если брать в целом, были просто гораздо моложе. Эти в буквальном смысле мальчики с первых своих шагов в литературе оказались вовлечены - да и сами решили поиграть - в ложные игры. Во взрослые игры, всегда воспринимаемые юношеством ложно, так как в этом возрасте за чистую монету принимается то, что является лишь обличиями. Государственная машина легко и быстро с ними расправилась. И кто-то сделал на этом карьеру.

Очень любопытные вещи об этой расправе сообщает Владимир Батшев. Батшев, писатель, один из СМОГистов, известен как деконструктор. В немалой степени его рук дело - демифологизация Великой Отечественной войны.

Из 28 павших героев-панфиловцев семеро оказываются живы после войны, а один из них, бывший зек, в поисках работы (в Алма-Ате, где формировалась гвардейская дивизия, оборонявшая Москву) натыкается на артель имени самого себя… И пытается туда устроиться на работу! Как думаете - устроился? Ничего подобного: на следующий день артель была переименована. Герои должны быть мертвы. Александр Матросов - обречённый штрафбатовец… Оборону знаменитого дома Павлова в Сталинграде организовывал не сержант Павлов, прославившийся благодаря своему бахвальству, а скромный лейтенант Афанасьев. Зоя Космодемьянская была психически больна, чем не преминули воспользоваться пославшие её на диверсантский подвиг чекисты. И многое другое…

В какой-то степени развенчивает Батшев и миф о СМОГе. Однако попутно напомню: деконструкция не призвана менять оценку явления, знак с плюса на минус и наоборот. Она в принципе сторонится оценочности. Приведу большую цитату из статьи Батшева о Тарсисе.

(Валерий Тарсис - советский писатель, переводчик, военный корреспондент, трижды ранен. Человек бесстрашный. Он в советское время, живя ещё в СССР, вёл себя так, будто никакого СССР не существовало. В 1962-м был помещён в психиатрическую клинику, что вызвало шок на Западе: там впервые узнали о репрессивной роли советской психиатрии. В скобочках замечу: хотя свою, европейскую психиатрию в таком обличии «там» давно уже знали. Роман Тарсиса «Палата №7» мгновенно перевели на многие языки.)

Но послушаем Батшева, это очень интересно.

Владимир Батшев о СМОГе: «Зимой 1965 года четверо молодых поэтов собрались в пятистенной, необычного вида комнате, которую один из них снимал на Автозаводской, напротив бани, чтобы написать манифест о рождении нового литературного общества.

Общество назвали СМОГ.

Аббревиатура расшифровывалась не просто, а трехступенчато:

Смелость-Мысль-Образ-Глубина, - во-первых; Сила мысли - оргия гипербол, - во-вторых; Самое молодое общество гениев, - в третьих.

Последняя ступень, шуточная, ерническая зацепилась за сознание литературных и окололитературных масс, и под таким завлекающим названием вошла в историю.

Правда, непонятно в историю чего. Литературы? Тогда какой литературы? Советской? Антисоветской? Самиздата? Тамиздата? В историю диссиденства? Последнее - вероятнее всего, потому что их тех восьми десятков людей, связанных со СМОГом, не менее тридцати человек через пару-тройку лет ушли в движение (называть его можно как угодно - демократическим, за права человека).

Один из подписавших январский манифест, некий лимитчик из Кривого Рога, новоявленный Растиньяк столичного розлива по имени Владимир Алейников позднее (?) был завербован КГБ и исправно доносил о всех известных ему акциях нового общества. Известных ему, а о неизвестных из-за незнания не докладывал. (Но, дорогие читатели, столь пикантные подробности стали известны лишь через 35-40 лет, а тогда… кто бы мог заподозрить? подумать? Одного из зачинателей…)

Перевернув страницу истории, можно прочитать, что независимое - сегодня бы сказали "неформальное" - литературное общество СМОГ после нескольких выступлений с чтением стихов, прозы и выставок картин, решило пройти демонстрацией от памятника Маяковскому до Центрального Дома Литераторов, где вручить петицию руководству Союза писателей.

СМОГВ петиции были очень скромные требования: признать СМОГ самостоятельным творческим союзом, предоставить СМОГу свой печатный орган, а также помещения для собраний, выставок, чтений и т. п.

Скромные требования, в духе времени - недавно сняли Хрущева, а новая власть - хорошая или плохая, - но первый год! всегда! либеральна! и в пику предыдущей может совершить то, что предыдущей и не снилось.

Но власть оставалась властью и потому возле Центрального Дома Литераторов меня скрутили - правда, петицию передать успели! - и швырнули в машину, которая увезла в милицию.

Увезли мордовороты из КГБ, но поскольку статьи 190 еще не изобрели, лет мне исполнилось к тому дню всего 17, то на другой день народный (?) суд присудил мне сколько-то суток исправительных работ - знаменитые 15 суток!

Содержали меня в милицейском подвале на улице Грицевец вместе с такими же "суточниками" или "декабристами" (Указ о 15 сутках вышел, как понимаю, в декабре). И вдруг среди этих "декабристов" находится один парень, который, оказывается, подрался в тот же день 14 апреля на той же площади Маяковского у того памятника с милиционером. Подрался из-за стихов, которые милиционер не давал ему слушать!

Звали его Слава Макаров. Он-то и рассказал мне, что в Москве живет необыкновенный человек, с которым он познакомился в дурдоме. И, видя мое недоумение, пояснил, что он, Слава, сидел в Кащенко "за стихи", а тот человек - “за прозу”, в которой обличал Сталина и Хрущева.

- Фамилия его Тарсис.

Из прозаиков я тогда признавал лишь Василия Аксенова и Анатолия Гладилина, ну еще Шервуда Андерсона. А Тарсиса не знал.

И вот, когда однажды нас вывели на работы (мы убирали мусор на стройке), то часа через два Слава подмигнул и мы спокойно ушли.

Не сбежали, а ушли.

Приехали мы на "Аэропорт", в тот самый писательский дом, где Тарсис и жил.

И я рассказал ему про СМОГ.

Сначала он слушал недоверчиво, потом - удивленно, затем - заинтересовался и, наконец, взял в руки карандаш и стал записывать в тетрадку. В простую ученическую тетрадку в зеленой обложке. Что-то - особенно его заинтересовавшее! - он выписывал на небольшие листочки, стопкой лежащие на подоконнике.

Как только он взял в руки карандаш, я замолчал, но поняв причину молчания, он небрежно бросил:

- У меня на днях будут иностранные корреспонденты, думаю, ваше литературное общество для них станет сенсацией...

…Шла крутая тусовка, как сказали бы сегодня. Человек сорок смогистов и гости, которых мы после съезда окрестили "почетными членами СМОГ" - Тарсис, Буковский, Каплан, Арсений Чанышев.

Наше сборище проходило довольно спокойно до тех пор, пока не выступил Тарсис. О нем наши ребята слышали. Но знакомы были немногие. Это был эффект разорвавшейся бомбы. Он начал говорить со всеми присутствующими на собрании так же, как и со мной, то есть с человеком подготовленным, определенным образом настроенным по отношению к режиму.

Он говорил, - что литература сегодня - прежде всего, политическое дело, что не обязательно писать стихи с призывами к свержению советской власти - нет, одно то, что в стихах смогистов проповедуется аполитичность, возврат к классическим формам, либо наоборот - к авангардизму, - делает литературу СМОГ в сто раз опаснее для власть предержащих. Ибо она страшна выпадением из общего соцреалистического русла.

Он говорил, что надо печататься на Западе, что не надо заигрывать с советскими изданиями - они сломают не окрепшие таланты, заставят продаваться за публикации.

Многие тогда ему не поверили. И это неверие в совет и правоту пожилого, много повидавшего человека, послужило причиной слома нескольких. Но они были сынами своего времени.

Я же был пасынком.

Неожиданно Алейников вскочил с места и заявил, что он пишет стихи не для политических целей, а просто потому, что пишет. Что Тарсис зовет СМОГ на политическую борьбу, а общество создано для другого - для объединения и поддержки талантливых людей.

Никто тогда не знал о стукаческой роли Алейникова. Для многих он выглядел страдальцем - его выгнали с дневного отделения МГУ, он перевелся на вечерний, и боялся, что его “забреют” в армию, лишат студенческой московской прописки (а для него, жителя Кривого Рога, приехавшего штурмовать Москву, она была чрезвычайно необходимой - я понимаю лимитчика Володю Алейникова СЕГОДНЯ), он уже дул на воду.

Но “страдалец” говоря, что он “пострадал”, никому не говорил, что выгнали его за неуплату пивном баре, которая закончилась милицией и “телегой” в университет.

Для меня, да и для Губанова поведение Алейникова выглядело неожиданным - он же был один из нас, из основателей СМОГ!

Было стыдно перед гостями, особенно перед Тарсисом - ведь мы с Губановым убеждали его, что в обществе у нас единство. Не единомыслие, которое уменьшает число извилин, а именно - единство.

И мы тогда не знали, что Алейников уже завербован КГБ (вербовать людей на московской прописке - любимое дело чекистов) и не просто так выступает против Тарсиса на нашем сборище.

Станет это известно через много лет, когда членам общества “Мемориал” попадут в руки документы из КГБ и они их покажут мне…

Позже, когда СМОГ раскололся на “белый” и “черный”, то есть на сторонников чистой литературы и тех, кто позже стал “правозащитниками”, я понял, что истоки того лежали в речи Тарсиса на нашем августовском съезде.

Он считал, что если молодой человек пишет стихи - неважно какие и о чем! - и состоит членом общества СМОГ, которое организовало и провело демонстрацию к ЦДЛ и выступает против соцреализма, то такой молодой человек - уже противник коммунистической диктатуры, ниспровергатель.

Но все оказалось не так просто.

И люди в СМОГе - разные, достаточно сказать, что в СМОГе были и Саша Соколов, - ныне известный русский зарубежный писатель, и Юлия Вишневская и Евгений Кушев - известные антикоммунистические журналисты радио "Свобода". Но и ставшие членами Союза советских писателей Александр Васютков и Татьяна Реброва, и известный художник Валерий Кононенко, и не менее известный кинорежиссер и продюсер Андрей Разумовский.

Но и друг Алейникова, вернувшийся из эмиграции (где он оказался случайно) и сделавший себе карьеру в неокоммунистической России поэт Юрий Кублановский (ныне зам. редактора “Нового мира” в Москве).

Если одни из СМОГа шли в диссиденты, другие - в писательскую студию при московском горкоме комсомола, а третьи - искали иных путей в жизни и литературе.

Валерию Яковлевичу хотелось видеть молодежь, похожей на героев его произведений. Но не все оказались такими. Он очень хотел помочь нам, но иногда ошибался…»

Однако не будем спешить расклеивать ярлыки - с энергией и максимализмом юности. Ведь тот же Батшев говорит, что СЕГОДНЯ, то есть во второй половине 90-х, он понимает Алейникова. Представьте, вам 19, вы очень хотите учиться в Москве, вы не москвич, не совсем разделяете воззрения своих хулиганистых товарищей, но именно из-за того, что делаете вид, что вполне разделяете, сидите здесь, в кабинете у опытного следователя, который всё пишет, и пишет, и пишет… Периодически перевирает всё сказанное вами, переспрашивает, так ли? а может - так? Запутывает. И - записывает… Ломает. Или нечто другое стоит за этим батшевским «понимаю»?

Давайте лучше вернёмся к нашей теме - столкновения идеологий - и разберём с этой точки зрения одно из ранних произведений «иконы СМОГа» Леонида Губанова. Но перед этим послушаем его в авторском исполнении. Нет, сначала, наверное, вот это, подлиннее, чтобы вы привыкли к голосу.

Серый конь.

Осень (масло).

Осень (масло) - текст на экране.
 
Ну, разомнёмся, поанализируем? Ведь в аудитории сейчас немало пишущих! Конечно, я буду сейчас отстаивать свою правоту или неправоту, а вы будете мне возражать.

Итак, 4-стопный классический ямб, за исключением последней строки. В ней всего одна стопа, но это обстоятельство, конечно, никак не влияет на общую картину. Размер легко узнаваемый, не «грузящий» слух, вполне архаичный к моменту написания стихотворения. Однако не будем забывать, что автор - юноша, и стилистические подражания с элементами ещё не созревшей новизны для этого возраста весьма характерны. Кстати говоря, стихотворение нельзя подвести под квалитизм (термин Лёна), - классический размер со стилистическими и грамматическими неправильностями. Тут нет никаких неправильностей, алогичностей как таковых, есть имажинистские приёмы.

В простоволосые дворы

Семантика поклонения: дворы сняли шапки; с другой стороны - семантика бунта: скинули шапки, обнажились и - опростоволосились.

Приходишь ты, слепая осень,

В аудиоварианте - «святая осень», что более, на мой взгляд, подчёркивает образность предыдущей строки. Ну, осень, понятное дело, символ, ставший поэтическим штампом.

И зубоскалят топоры,
Что все поэты на износе,

Очень яркий образ, конечно, - зубоскалящие топоры. Такой эффектный оксюморон: шокирующее сочетание явного символа «топоры» - кто это? - со словом «зубоскалят», метафоризируемым только за счёт избыточной метафоричности этих самых «топоров».

Что спят полотна без крыльца,
Квартиросъёмщиками - тени,
И на субботе нет лица,
Когда читают понедельник.

Продолжается футуристически-имажинистское разыгрывание и раскручивание сочетаний несочетаемого - «полотна без крыльца», «квартиросъёмщиками - тени», суббота теряет лицо, когда «читают понедельник». Сложное, слишком культурное таким образом опрощается, низводится, простоволосится, а простое окультуривается…

О, Русь, монашенка, услышь,
Прошамкал благовест на радость,
И вяжут лебеди узлы,
Забыв про августину святость.

В этом риторическом обращении - кульминация поэтического высказывания. Во-первых - кто его адресат? Русь - монашенка. В схоластическом и государственническом, разумеется, смысле. Не зря в четверостишии содержится прямая аллюзия на императора Августа Октавиана, олицетворяющем мощное, процветающее государство, и Аврелия Августина (Блаженного), создавшем целую теорию о другом господстве - господстве церкви. Но что противопоставляет лирический субъект этим двум господствам? Лебединую юношескую любовь. Эгоизм вдвоём. «Лишим соцреализм девственности!» Смешно, конечно. Но таково тогда было время - сексуальных революций, хипстерских и битнических эго-бунтов. Тогдашняя мода. Юношеская вера в себя - вера ничего ещё не несущих, без креста.

А за пощёчиной плетня
Гудят колокола Беды.
Все вишни пишут под меня
         И ты!

Интересный образ - пощёчины плетня, за которым гудят колокола Беды, с большой буквы. Возможно, (пророческий) намёк на нарушение автаркии, закрытости СССР, отгороженного ветхим плетнём от какой-то глобальной беды. Но в итоге чем текст заканчивается? Что этой беде противопоставлено? Очевидно - авторское Эго, которому подражает природа, вишни, и человек, - девушка, тогдашняя подруга Губанова, т. к. в аудиозаписи мы вполне отчётливо слышим «и ты, Полина».

В итоге что мы здесь видим? Нельзя, конечно, сказать, что ничего нового Губанов в поэзии не делает. Образы - обновлённые. «Русь-монашенка», «забыв про августину святость»… По тем, советским, временам - свежайшая лирическая струя. Но не будем же мы всерьёз принимать юношеские декларации за серьёзный смысловой сдвиг! Вспомним отношение Величанского. Можно даже сказать, упрощённо, что это такой интеллектуальный фольклор, т. е. художественная ткань, состоящая из перепевания уже готовых образов, сшитых уже готовыми приёмами. Мастерского, правда, использования (нижайший поклон 18-летнему автору). Очень эффектного, буквально гипнотизирующего. Нет, повторюсь: элемент новизны, конечно, во всём этом есть, но вот именно - новизны в рамках личной идеологии. Ведь поэтика вполне может быть или стать идеологией. На эту тему снят даже фильм-фантасмагория, очень любопытный, «Бакенбарды». Режиссёр Юрий Мамин, 1990 год.

На мой взгляд, смысловая схема «Осени» Леонида Губанова практически ничем не отличается от смысловой схемы разобранной ранее рекламы. Увы. Тот же в общем оптимистический микс имиджей, на горизонте которого, где-то далеко, пунктиром обозначена Беда (смерть).

Поэтика раннего Губанова - словно бы ритуал, процедура зацикленного возобновления уже легко узнаваемого (читателем-слушателем), и, конечно, - самореклама. Я и Они (враги). Эмоционально это очень цепляет. Читатель незаметно, (можно сказать, нейролингвистически) манипулируется авторитарным и авторитетным автором. Воспринимающий невольно погружается в суггестивность поэтического высказывания. Словно бы опьяняясь им, в эйфории на время забывает о проблемах, одиночестве, смертности, замыкается в иллюзиях противостояния или со-стояния химер. Не зря ведь, кстати, адресат лирических излияний героя «Стихотворения о брошенной поэме» Губанова, тогдашняя муза поэта, Алёна Басилова, упрекает его в неподлинности.

Здесь, в случае с «главным» поэтом-СМОГистом (прежде всего), мы, очевидно, сталкиваемся с иным изводом личного, нежели у лианозовцев. Личного, которое сознательно оформлялось в культ личности. Культ поэтической личности противопоставлялся культу личности политической. Идеология поэтического приватного - идеологии государственного публичного. А на поверку, по структуре, это было, конечно, одно и то же. В отличие от личного лианозовцев, личное СМОГистов во времена существования этого литобъединения было - в целом - иным. Не трансцендирующим, или, грубо говоря, интровертным, а экстравертным, претенциозно расширяющимся вплоть до общезначимого. В этом смысле некоторых из них можно считать прямыми наследниками поэтов-эстрадников (Евтушенко, например, подвергался критике за броское самопрославление; над ним, кстати, здорово постебался куртуазный маньерист Александр Вулых: «Поэт в России больше, чем поэт, стоящий со стаканом на балконе…»). Наследниками, правда, слишком радикальными и поэтому не состоявшимися как наследники. Однако именно ими, а не эстрадниками, парадоксальным образом наносился удар по существовавшей системе представлений, бросался камень в огород модерна с его абсолютизацией авторского и тягой к научным преобразованиям. Пусть не такой огромный, основательно слепленный и медленный, как у лианозовцев, но всё же. Они, отцы - творцы, и мы творцы тоже, только круче, - так могли бы заявить о себе СМОГисты (ещё раз сделаю важную оговорку: речь идёт лишь об 1964 - 66 годах). Но, увы, уловка в том, что юные эго-бунтари становятся с возрастом традиционалистами. И это нормально, поскольку не выходит за рамки онтогенеза. На голом эго далеко не уедешь. Для рождения нового мифа, для настоящего социокультурного сдвига нужны более глубокие основания. Другие источники энергии.

Не подумайте, что я тут взял на себя смелость/наглость раскритиковать такое большое, сложное, неоднородное и неоднозначное явление в русской культуре, как СМОГ. Творчество наиболее известных смогистов великолепно. Это мастерские тексты, многие можно считать шедеврами. С неудобными вопросами, провоцирующими размышление, я "пристаю" скорее к мифу о СМОГе, в основном сотворённому в середине 60-х самими (юными) участниками этого общества.


Читал поэт Савелий Немцев. 3 марта 2013, "Типография".

(Перенесено с сайта CulTown.)


Имя отправителя:
e-mail отправителя:
Комментарии: