Помоги сайту
руб.

Диалоги (стихотворения 1990 - 1992 гг.)


* * *

Я слышу человечество в себе:
по трём углам в просушенной до звона
отец и сын, и дух молчат в избе,
в углу четвёртом - говорит икона:
«Я слышу человечество в себе -
захлёбываясь таинством открытым,
отряд страстей следит, как, вспыхнув, бес
бодрит себя своим предсмертным криком:
"Я слышу человечество в себе -
толпа суждений и литых орудий,
просыпав землю сквозь живые груди,
теряет ум в бессвязной ворожбе:
“Я слышу человечество в себе;
оно встаёт, бессмертное, из тлена,
и заиканье старого рефрена
течёт слюной кровавой по губе:
,,Я слышу человечество в себе;
в кровь раздирая рот огромным словом,
оно кладёт булыжники небес
как основанье вечного былого:
я слышу человечество в себе:
бормочет Гераклит, ворчит Сенека,
Улисс взывает и безумствует Арбе...
Но человечество не слышит человека.

21. 01, 11. 05. 1990



* * *

Как в лета оные начну-ка я с морали:
чист только тот, кого усиленно марали,
вполне свободен тот, кого карали,
а вечно жив лишь тот, кто нынче мёртв.
Мироустройство это дадено от бога,
и хоть мужчина он не так что слишком строгий,
в миру евоном прелестей не много,
и лапу явно приложил какой-то чёрт.
Вы замечали этот дьявольский оттенок
в очередях, постелях, жарких, как мартены,
где пот и кровь струятся, ровно тенор
адодемический излил рулад?
Но смерть, увы, певец, - что семяизверженье,
последней кажется лишь первое мгновенье;
в мошне сейчас же зреет продолженье:
"Да будет жизнь, - сказал, - мене сам чёрт не брат!"
Иди, труби. Но срок не более, чем кара:
где, кроме Гегеля, есть Логика начкара,
к свободе понуждаются ударом -
вот бог бы дал на это чистый ум!
Но что кристальней пеш-пехотного устава?
Одна мысля в дистиллированном составе,
твоя, микроб единственный, и плавать,
и размножаться волен ты absolutum.
В том духе далее: какие тут обиды -
зачем грязнить того, кто в сущности и с виду
замаран пО уши? Поматеришь планиду,
да хрен ей в зубы - да помрёшь в грязи.
Ну а кого из нас дерьмом не окатило?
Спасибо, есть в природе недержанье, ибо
ты либо в меру чист и грязен, либо
настолько чист, что с жизнью не в связи.

27. 07 -10. 08. 1990



* * *

Не хлопай варежкой, учёный,
пенсне прозрачное замажь
и спрячь приборы в саквояж:
не Чехов ты, а - заключённый
в коробку черепа стальную,
где нет постели и Параш.
На камень мысли навзничь ляжь,
пронзи глазами твердь земную.
Там в менделеевской таблице
меж элементов и рядов
стада неведомых коров
пасёт гражданка Небылица.
У ней не спрашивай ты паспорт -
зека со справками идут
в уют малиновых кают, -
а также не стремися на спор.

Займись наукой рассужденья:
в таблице, плоской, словно блин,
есть некий остров Сахалин
с людьми в несбывшихся мученьях.
Им надо муки? Мало лени
своих таинственных судеб,
они стремятся в наш вертеп -
стать призраком одушевленья?
Да, веществу в пространстве тесно,
и время жмёт ему бока.
Свободу атомным зека!
Им нужен дух, нужна им вечность.
И кто прикажет им не ехать
в наш мир, что грязен и незряч?
Учёный, это едет врач -
к нам возвращается наш Чехов.
                                 
24. 08. 1990



* * *

Здесь на огромном континенте,
в до точки сжавшемся моменте
я размещаюсь в одиночку,
как Диоген, живущий в бочке:
нет места даже палец втиснуть -
всё вытесняет вечность мысли.
В сём шаровидном хронотопе
темно, простите, словно в жопе.
Я растекаюсь по пространству
мышленьем полудневных странствий,
и освещаю я свечою
по душам путь перед собою.
Свет преломляет плоти призма,
нага и броска до цинизма.
Нет в одиночестве просвета -
ищу второго человека.
Нет никого. Одна из мрака
бредет паршивая собака.

4. 09. 1990



* * *

Поставьте Блока вертухаем
(обрейте только наголо) -
на всех он будет бойко лаять,
затвором клацая зело.
Поберегись, коварный чукча,
и, муха, в воздух не спеши,
ведь в Сашке есть большая чуткость
ко всем движениям души:
едва подумаешь собраться
лет через двадцать-двадцать пять
кой в чём порой засомневаться,
да хоть подумать бы опять,
едва почувствуешь стремленье
к охоте, просто пожужжать,
тотчас свинцовым ускореньем
тебе вольёт Сан Саныч в зад.
Великолепное удобство -
пресечь заразу на корню,
пока, как сказано у Гоббса,
не влезли мысли в дел броню.
И что с того, что бедный Саныч
оглохнет на хрен от пальбы:
писать стихи мы будем сами.
А Блок глухой? - Руби гробы!

12. 12. 1990, 20. 02. 1991



Сократ

Не знаю, есть ли преградам пределы,
но знаю, что нет пределам преград.
Кончается день, выдыхается дело,
но сутки - стоит Сократ.
Трус землю ломит, горы сносят цунами,
века города и веси дробят,
и смерти наши обнимаются с нами,
однако стоит Сократ.
Я знаю, что я ничего не знаю.
Я жив, пока по артериям слов
бежит свободно эта влага живая,
в которой есть кровь и кров.
Хватает в ней и камней, и железа -
в Сократа, Мартин, как в дом бытия
от века вливаются нищий и цезарь -
все люди. И ты и я.
Мыслитель, майся: второе рожденье
добудет опыт не тех повитух,
что принимают тела и движенья,
но что извлекают дух.
Познанья равны накалу сражений,
один для жизни и смерти наряд,
для вечности с мигом одно напряженье -
на том и стоит Сократ.
Где эта точка, предел вспоминанья,
где сладок смертельнейший яд,
где я только точка сознанья незнанья?
Вон там, где стоит Сократ.
                          
24. 08 - 7. 09. 1991


______________________________________________________________________

Метки: поэзия,

Имя отправителя:
e-mail отправителя:
Комментарии: